Walser’s stance amounted to a desperate call to allow his country to shape a new national identity – one that reflected its resolute repudiation of fascism and adoption of democracy, rather than its highly regrettable (and regretted) history.
Вальзер даже обратился с отчаянным призывом позволить его стране сформировать новую национальную идентичность – такую, которая бы отражала ее решительный отказ от фашизма и преданность демократии, а не ее в высшей степени прискорбную историю.