Even given the intensity of Russia’s political and military relationship with Bashar al-Assad’s regime in Syria, could it really claim that a resolution would place its own vital interests at risk?
Даже учитывая тесные политические и военные отношения России с режимом Башара аль-Асада в Сирии, могла ли бы Россия действительно утверждать, что резолюция угрожает ее жизненным интересам?