We cannot yet fully grasp its implications, but it is fundamentally transforming the nature of power in the twenty-first century, in which all states exist in an environment that even the most powerful authorities cannot control as they did in the past.
Мы еще не можем в полной мере осознать ее последствия, однако она в корне меняет характер власти в двадцать первом веке, где все государства существуют в среде, которую, в отличие от былых времен, не может контролировать полностью даже самая мощная власть.