In a speech in Königsberg that March, he jeered, “I can only hope and expect that the other world which has felt such deep sympathy for these criminals will be generous enough to transform this pity into practical aid.
В своей мартовской речи в Кёнигсберге он издевался: «Я могу только надеяться и ожидать, что остальной мир, который проявил такое глубокое сочувствие к этим преступникам, будет достаточно щедрым, чтобы превратить эту жалость в реальную помощь.