Bralo se jednoduše za samozřejmé, že to, co by mělo být veřejným prostorem - totiž ulice Moskvy -, bylo vhodným místem pro mlhavě výhrůžnou osobní zprávu.
Присвоение того, что должно быть общественным пространством, а именно улиц Москвы, для передачи смутно зловещих частных сообщений воспринималось как нечто само собой разумеющееся.