Byl tak jako Raševskij prosycen vírou matematických a fyzikálních badatelů, že imaginární konstrukce, která nevznáší žádný nárok na skutečnou pravdu, může zachycovat ,,znaky veliké důležitosti", a tak posloužit pro účely vysvětlení.
Как и Рашевский, он основывался на общем убеждении физиков и математиков, что воображаемая конструкция, никак не претендующая на соответствие действительности, тем не менее, может указать на "важнейшие характеристики" и, следовательно, выполнять полезную объяснительную функцию.