Врубель, Михаил Александрович
Н. А. Дмитриева сравнивала творческую биографию Врубеля с драмой в трёх актах с прологом и эпилогом, причём переход к новому этапу каждый раз совершался резко и неожиданно. Под «прологом» подразумеваются ранние годы учения и выбора призвания. Акт первый — 1880-е годы, пребывание в Академии художеств и переезд в Киев, занятия византийским искусством и церковной живописью. Акт второй — московский период, начатый в 1890 году «Демоном сидящим» и завершившийся в 1902 году «Демоном поверженным» и госпитализацией художника. Акт третий: 1903—1906 годы, связанные с душевной болезнью, постепенно подтачивавшей физические и интеллектуальные силы живописца. Последние четыре года, ослепнув, Врубель жил уже только физически[1].
Врубель, Михаил Александрович
В последние годы жизни Врубель практически постоянно был погружён в мир своих галлюцинаций, о которых весьма образно рассказывал окружающим. Иногда наступали просветления, и тогда он жаловался на постигшее его несчастье и изобретал аскетические практики, которые должны были вернуть ему зрение: отказывался от пищи, целыми ночами простаивал перед кроватью. Михаил Александрович мог не узнавать старых друзей, навещавших его, например, Поленова[3]. Анна Александровна Врубель вспоминала, что в последний год её брат говорил, что устал жить. Суровым февралём 1910 года он намеренно простаивал под открытой форточкой и спровоцировал у себя воспаление лёгких, перешедшее в скоротечную чахотку. При этом он сохранял присущий ему эстетизм до последней минуты: Екатерина Ге вспоминала, что «хину он принимал почти с удовольствием, а когда ему дали салициловый натр, он сказал: „Это так некрасиво“». Доктор Усольцев ещё раньше писал: «С ним не было так, как с другими, что самые тонкие, так сказать, последние по возникновению представления — эстетические — погибают первыми; они у него погибли последними, так как были первыми»[3]. Врубель, Михаил Александрович
С потерей зрения буйные эксцессы стали реже. Жена регулярно навещала его, иногда приводила аккомпаниатора и устраивала домашние концерты. Анна Врубель посещала брата ежедневно, гуляла с ним и читала ему вслух. Особенно часто, по её словам, перечитывались тургеневские стихотворения в прозе и чеховская «Степь», по мотивам которой когда-то Михаил Александрович написал картину. Екатерина Ге — сестра Надежды Забелы — вспоминала: …Чтением Михаил Александрович очень интересовался и не переносил только грустного конца и всегда на место такого сочинял другой, более счастливый… иногда же он так был занят своим, что не мог слушать ни чтения, ни пения и рассказывал что-то вроде сказок, что у него будут глаза из изумруда, что он в древнем мире и во времена Возрождения и сделал все знаменитые произведения[3]. Фуко, Мишель
Последние полтора года своей жизни Фуко страдал частыми, ослабляющими его заболеваниями, его мучили головные боли, приступы лихорадки и постоянный сухой кашель. По мнению биографов Фуко[3] (хотя и не все биографы разделяют это мнение)[4], он знал, что страдал СПИДом. Тем не менее никто из врачей вплоть до самой его смерти так и не поставил этого диагноза. Анализ крови на специфические антитела к ВИЧ в то время ещё широко не применялся. Как утверждал Дефер, Фуко ещё с декабря 1983 года знал, что умирает, был уверен, что врачи ему не помогут, и очень интенсивно работал[3]. С начала 1984 года Фуко чувствует себя всё хуже, он признавался: «Я всё время словно в тумане»[4]. В 1984 году, незадолго до смерти Фуко выходят второй и третий тома «Истории сексуальности». Последние недели Фуко напряжённо работал над доработкой четвёртого тома и планировал опубликовать его осенью 1984 года. Однако незадолго до своей смерти Фуко письменно воспретил все посмертные публикации своих неизданных работ[3]. По этой причине четвёртый том «Истории сексуальности», носивший название «Признания плоти», так и не вышел, хотя написан он был раньше второго и третьего — подготовив второй и третий том, Фуко занялся переработкой четвёртого. Он испытывал головокружения, постоянное чувство усталости, но тем не менее в спешке редактировал четвёртый том, читал корректуру второго и третьего, посещал библиотеку, сверяя цитаты[4]. Кульбак, Виктор Алексеевич
Но вот в начале семидесятых годов, учитывая нарастающее в среде художественной молодёжи недовольство, власти пошли на такой шаг: начинающему художнику позволяли сделать выставку в каком-нибудь закрытом учреждении (например, Институте физики Академии Наук), куда без специального разрешения попасть было невозможно, и устраивали там обсуждение его работ. Разумеется, ситуацию контролировали представители КГБ и партком. Таких выставок у Кульбака было две, и обе они были запрещены и закрыты всего через два часа после начала по приказу свыше.
В 1975 году Виктор Кульбак покинул Советский Союз. Шесть месяцев он прожил в Вене. Он и там пытался работать, но главным его занятием было посещение музеев. Вена — рай для художника: Музей истории искусства, Академия, Альбертина, Музей современного искусства — он проводил там целые дни. Однажды он как бы оцепенел перед одной из картин Брейгеля. Время остановилось, внешний мир перестал существовать. Из бессознательного состояния его вывел смотритель: музей закрывался. Кульбак очень удивился: когда он вошел в музей, было всего 11 часов утра. Он взглянул в окно: на улице уже зажгли фонари, смеркалось… Как он узнал позже, он пережил феномен, известный современной медицине под названием «синдром Стендаля». Этот синдром носит имя писателя, так как именно он впервые описал его в 1817 в книге «Неаполь и Флоренция: путешествие из Милана в Реджио». Кирилловская церковь
В 60х годах XIX века во время ремонтных работ под штукатуркой была обнаружена древняя фреска. А уже в 1880—1884 годах под руководством искусствоведа А. В. Прахова в храме начинались работы по расчистке старинных фресок, а утерянные фрагменты древней стенописи были обновлены в технике масляной живописи. К проведению реставрационных работ профессор Прахов привлёк около 30 учеников и преподавателей Киевской рисовальной школы Николая Мурашко, среди которых ныне классики украинской живописи: Иван Ижакевич, Иван Селезнёв, Сергей Костенко, Николай Пимоненко и др., а также 10 студентов Императорской Академии художеств, среди которых был и никому тогда неизвестный Михаил Врубель. Врубель работал в Киеве с мая по ноябрь 1884 года. Врубель написал образа «Архангел Гавриил» из сцены Благовещение, «Въезд Христа в Иерусалим», «Сошествие Святого Духа» (на хорах), «Ангелы с лабарами», полуфигуры Христа, голов пророков Моисея и Соломона. Голубая луна (песня)
По воспоминаниям Трубача, будучи гетеросексуалом, на первых порах он чувствовал себя крайне неудобно, опасаясь Бориса Моисеева. Дело доходило до того, что в райдере были прописаны отдельные гримёрки для артистов, а сам Трубач остерегался даже ездить с Моисеевым в одном лифте. Впрочем, вскоре эти опасения исчезли, а творческий дуэт Трубача и Моисеева просуществовал несколько лет. Кроме того, Трубач сетовал, что из-за этой песни стал жертвой слухов и домыслов о своей нетрадиционной сексуальной ориентации и гомосексуальной связи с Моисеевым, что ему, женатому человеку и гетеросексуалу, было крайне неприятно; также заявлял, что является противником гей-парадов. Врубель, Михаил Александрович
Возвращение к теме Демона у М. А. Врубеля совпало с проектом, предпринятым братьями Кушнерёвыми и издателем Петром Кончаловским (отцом П. П. Кончаловского), издать юбилейный двухтомник сочинений М. Ю. Лермонтова с иллюстрациями «лучших наших художественных сил». Всего было отобрано 18 художников, включая Репина, Шишкина, Айвазовского, Леонида Пастернака, Аполлинария Васнецова. Врубель в этой когорте был единственным, кто был совершенно неизвестен публике[3]. Книжное оформление редактировал Л. Пастернак. Неизвестно, кто обратил внимание издателей на Врубеля. По разным версиям, Кончаловского с ним познакомили С. Мамонтов, К. Коровин и даже сам Л. Пастернак[3]. Гонорары за работу были невелики (800 рублей за пять больших и 13 малых иллюстраций)[3], при этом работы Михаила Александровича проходили с трудом, поскольку оригиналы были чрезвычайно сложны для воспроизведения, в них приходилось вносить поправки. Основной сложностью, впрочем, было то, что творчество Врубеля не находило понимания у коллег по изданию. Несмотря на это, 10 апреля 1891 года иллюстрированное издание получило цензурное разрешение и сразу же стало событием в прессе. Именно в прессе иллюстрации Врубеля подверглись ожесточённым нападкам, в первую очередь — за «грубость, уродливость, карикатурность и нелепость» (характерно, что через 20 лет критики станут утверждать, что именно Врубелю было подвластно «в переводе на новый язык» передать поэтическую сущность лермонтовского духа)[3]. Непонимание даже благожелательно настроенных к нему людей привело к тому, что Михаил Александрович внёс коррективы в собственные эстетические взгляды и отныне полагал, что «истинное искусство» непонятно почти никому, а «„всепонятность“ становилась в его глазах так же подозрительной, как другим — „непонятность“»[1]. Врубель, Михаил Александрович
Особенности личности Врубеля отмечали все знавшие его, но присущие ему черты характера и темперамент были настолько своеобразны, что подвергались переосмыслению в свете его душевной болезни. По мнению В. Домитеевой, лучший портрет Врубеля в литературе создал его друг и коллега К. Коровин[3]. Все характерные черты личности художника были им весьма точно схвачены: Ценил Левицкого, Боровиковского, Тропинина, Иванова, Брюллова и старых академиков… Как-то его спросил мой приятель Павел Тучков о крепостном праве. Врубель, Михаил Александрович
В декоративных работах Врубеля проявлялась универсальность его талантов, соединявших собственно живопись с архитектурой, скульптурой и прикладным искусством. Е. Карпова признавала его главенствующую роль в создании ансамблей московского модерна. Скульптуры Врубеля привлекали внимание современников, так, А. Матвеев в конце жизни заявил, что «без Врубеля не было бы никакого Конёнкова…»[9]. Самой значительной скульптурной работой Врубеля признаётся «готическая» композиция «Роберт и монахини», декорирующая лестничный фонарь особняка Морозова[9]. В архитектурной литературе подчёркивается исключительная роль Врубеля в формировании художественного облика произведений московского модерна. Он является автором ряда произведений архитектурной керамики (мелкой скульптурной пластики из майолики и изразцов), которыми украшены важные произведения модерна и неорусского стиля (Ярославский вокзал, дом Сокол, особняк Якунчиковой, дом Васнецова и другие). Особняк Мамонтова на Садовой-Спасской был построен именно по архитектурному замыслу Врубеля, он является автором и ряда других архитектурных проектов (церковь в Талашкине, выставочный павильон на Всемирной выставке в Париже и прочих)[10][11]. Врубель, Михаил Александрович
Огромную часть больничного врубелевского наследия составляли карандашные рисунки — единственная сохранившаяся серия его натурных штудий. В это время он рисовал преимущественно портреты врачей, санитаров, больных, знакомых, группы играющих в карты и в шахматы, делал пейзажные наброски, зарисовывал уголки комнаты, простые предметы — кресло, брошенное на стул платье, смятую постель (цикл «Бессонница»), подсвечник, графин, розу в стакане. Вероятно, он ощущал потребность, возвращаясь к художественному творчеству, «усиленно и смиренно штудировать натуру», о чём не уставал говорить окружающим. Вместо стилизации — «наивная передача самых подробных живых впечатлений»[1]. Среди больничных рисунков было несколько портретов доктора Усольцева, его жены, брата-студента. Существует незаконченный портрет Усольцева на фоне иконы в золочёном окладе (1904 года). Художнику удалось одним чёрным карандашом, без помощи цвета передать узорчатую фактуру фона и бликов на окладе и при этом не «потерять» лицо в дробности[4]. Шойбле, Вольфганг
12 октября 1990 года после мероприятия в рамках кампании по выборам в бундестаг в городке Оппенау психически больной наркозависимый Дитер Кауфман совершил покушение на Вольфганга Шойбле, ранив при этом ещё одного человека. Две пули, выпущенные из револьвера Smith & Wesson 38 калибра в спину федеральному министру внутренних дел, попали в спинной мозг и челюсть. Вольфгангу Шойбле была проведена экстренная операция во Фрайбургской университетской клинике. Он остался парализован ниже третьего грудного позвонка и передвигается в инвалидной коляске. Возвращённая молодость
Писатель с малых лет страдал нервным недугом, который казался ему непонятным и неизлечимым. Лекарства не помогали, от прописанных врачом водных процедур становилось хуже. В 1926 году наступил кризис, когда Зощенко перестал есть и чуть не погиб от голода. Именно тогда писатель решил, что никто, кроме него самого, не в состоянии ему помочь. Поэтому «Возвращённую молодость» можно охарактеризовать как повествование о том, как научиться управлять своим здоровьем, как собственными руками сделать долгую и плодотворную жизнь.
Я встречался с писателем в ту пору, когда в Ленинграде уже не было издательства, не сделавшего ему лестного предложения, когда учёные самым серьёзным образом говорили о лингвистическом феномене писателя, а в издательстве «Академия» подготавливалась о нём книга. И даже тогда время от времени Зощенко впадал в состояние подавленности, сомневался в ценности своих произведений. У меня не было сомнений: он страдал циклотемией, болезнью, выражающейся в смене настроений — от нормального до тяжелейшей хандры. И вот в одно прекрасное время Михаил Михайлович решил эту болезнь победить — почти без помощи врачей, своей волей и интеллектом. И, надо сказать, эксперимент ему удался..
Сам автор признавал, что, с одной стороны, его сочинение является художественным произведением, в котором есть сюжет и «сердечные переживания героев». С другой стороны, «Возвращенная молодость» приближена к научной работе. Использование психиатрии в политических целях в СССР
Известный белорусский диссидент Михаил Кукобака подвергся принудительной госпитализации после того, как в 1969 году написал открытое письмо английскому писателю Айвору Монтегю, которое хотел опубликовать в газете «Комсомольская правда». В результате этой госпитализации провёл шесть лет в психбольницах тюремного типа. Кукобаку трижды подвергали судебно-психиатрической экспертизе в Институте им. Сербского, на него было заведено несколько уголовных дел. В вину ему ставили, по словам Кукобаки, отказ от участия в выборах, субботниках и мероприятиях КПСС, распространение текста Всеобщей декларации прав человека в общежитии г. Бобруйска.[57] В частности, в путёвке на госпитализацию, выданной психоневрологическим диспансером в 1976 году, значилось: «по сведениям госбезопасности[,] распространял антисоветскую литературу, страдает манией переустройства общества, социально опасен».[43] В тюрьмах и психбольницах тюремного типа находился в общей сложности 17 лет.[57] Врубель, Михаил Александрович
По мнению В. Домитеевой, окончательное решение Врубеля поступать в Академию художеств было результатом его штудий в области кантианской эстетики. Его младший коллега и почитатель С. Яремич полагал, что Врубель извлёк из философии Канта «ясность расчленения жизни физической от жизни моральной», что с течением времени привело к разделению этих сфер в реальной жизни. Михаил Александрович демонстрировал «мягкость, уступчивость, застенчивость в житейских мелочах дня и железное упорство в деле общего высшего направления жизни». Однако это лишь внешняя сторона: Врубель в возрасте 24 лет несомненно ощущал себя гением, а в теории эстетики Канта категория гениев с их особой миссией — работы в сфере между природой и свободой — признавалась только в области искусства. Для одарённого молодого человека это было ясной долгосрочной программой[3]. Вейсберг, Владимир Григорьевич
Вейсберг был человеком душевно больным, и в этом смысле его страдания сродни тем состояниям, которые переживал Владимир Яковлев и Анатолий Зверев. Эти три гениальных шизофреника утвердили в „здоровом“ советском обществе право на болезнь как способ постижения бытия». Равич-Щербо, Владимир Антонович
В. А. Равич-Щербо являлся редактором XXV тома («Туберкулез легких») в многотомном издании «Опыт Советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», избирался членом правлений Всесоюзного и Московского обществ фтизиатров, был заместителем редактора журнала «Проблемы туберкулеза» .Дочь — один из основоположников советской и российской психогенетики Инна Владимировна Равич-Щербо. Врубель, Михаил Александрович
В Одессе Михаил стал учиться в Ришельевской гимназии. От этого периода сохранилось несколько писем сестре (в Петербург; она уехала получать педагогическое образование), первое из которых датировано октябрём 1872 года. Письма велики по объёму, написаны лёгким слогом, в них много французских и латинских цитат. Упоминаются там и живописные работы: Михаил написал маслом с фотографии портрет младшего брата Саши (умершего в 1869 году) и портрет сестры, украшавший кабинет отца. Однако по сравнению с прочим кругом интересов, занятия живописью представлены крайне лапидарно[4][3]. Врубель учился легко и шёл в классе первым, преуспевая в литературе и языках, увлекался историей, любил читать сестре на каникулах римских классиков на языке оригинала со своим переводом. Даже досуг гимназиста был посвящён любимым занятиям: в одном из писем он сетовал, что хотел на каникулах прочитать в оригинале «Фауста» и сделать по учебнику 50 английских уроков, но вместо этого копировал маслом «Закат на море» Айвазовского[4]. Театр в те времена увлекал его больше, чем живопись, о «Передвижной художественной выставке», прибывшей в Одессу, Михаил Врубель упоминал едва ли не односложно на фоне подробных описаний гастролей столичной оперной труппы[3]. Хобгоблин (Marvel Comics)
Чуть позже Лунный Рыцарь начал экспериментировать со странными заклинаниями головокружения и его лицо начало разлагаться. Решив, что во всём виноват Демон-Гоблин, он отправился к нему в тюрьму. Лунный Рыцарь хотел вывести преступника на чистую воду и выяснить, что он с ним сделал. Во время телепатической и физической потасовки с Демон-Гоблином, Лунный Рыцарь узнал, что в него попал вирус, постепенно захватывающий всё тело. В результате таинственный вирус был отделён от тела Лунного Рыцаря и стал известен как Падаль. После этого Рыцарь снова одолел Демон-Гоблина и оставил его в камере тюрьмы. Визель, Александр Андреевич
В октябре 1989 г. А. А. Визель возглавил кафедру фтизиопульмонологии КГМУ. А. А. Визель активно участвовал в работе Ассоциации фтизиатров и научного медицинского общества фтизиатров, участвовал во всех конгрессах и съездах того времени, вёл методическую работу, им было опубликовано более 150 работ по фтизиатрии. В 1999 году вышла монография «Туберкулёз» (А. А. Визель, М. Э. Гурылёва, под редакцией акад. М. И. Перельмана). В ней были очень компактно доступным языком изложены основы фтизиатрии того времени. Материалы по изучению больных туберкулёзом он докладывал на международных конгрессах в Париже, Берлине, Мадриде. Его рабочая группа впервые изучила при туберкулёзе оригинальные отечественные препараты ксимедон и димефосфон, приняла участие в создании новых противотуберкулёзных препаратов (2 Российских патента). Врубель, Михаил Александрович
Представители рода Врубелей (от Polish: wróbel — воробей) не принадлежали к числу знати. Прадед художника — Антон Антонович Врубель — был родом из Белостока и служил в родном городе судьёй. Его сын — Михаил Антонович (1799—1859) — стал профессиональным военным, генерал-майор в отставке; дважды был женат и имел 3 сыновей и 4 дочерей[2]. Последние десять лет своей жизни он служил наказным атаманом Астраханского казачьего войска. В это время астраханским губернатором был известный картограф, адмирал Г. Г. Басаргин. На его дочери Анне и женился второй сын М. А. Врубеля от первого брака, Александр Михайлович — будущий отец художника. Он окончил кадетский корпус, служил в Тенгинском пехотном полку, участвовал в Кавказской кампании и в Крымской войне. В 1855 году у них родилась дочь — Анна Александровна (1855—1928), а всего в семье было четверо детей, почти погодков[3]. Врубель, Михаил Александрович
Ход художественной эволюции Врубеля описала Н. А. Дмитриева: «Ни Тициан и Веронезе, ни вообще пышная гедонистическая живописная стихия венецианского чинквеченто его не увлекли. Диапазон его венецианских пристрастий очерчивается определённо: от средневековых мозаик и витражей Сан Марко и церкви св. Марии в Торчелло — до живописцев раннего Ренессанса — Карпаччо, Чима да Конельяно (у которого Врубель находил особенное благородство в фигурах), Джованни Беллини. <…> Если первая встреча с византийско-русской древностью в Киеве обогатила понимание Врубелем пластической формы, то Венеция обогатила палитру, пробудила колористический дар»[1]. Врубель, Михаил Александрович
Выходом для Врубеля стало участие во Всероссийской нижегородской выставке, приуроченной к коронации нового императора — Николая II. С. И. Мамонтов, курировавший отдел Русского Севера, обратил внимание, что в соседнем павильоне художественного отдела пустуют две больших стены, и смог договориться с министром финансов о занятии этого места большими панно — площадью 20 × 5 м. Заказ на эти панно — со свободным выбором темы — был передан Врубелю[3]. Художник в тот период активно занимался оформлением особняка С. Морозова в Москве. Размер заказа — 100 квадратных метров — и срок исполнения — три месяца — обескураживали, но Михаил Александрович согласился[3]. Для одной стены он взял былинный сюжет «Микула Селянинович» — как выражение силы русской земли, для другой — «Принцессу Грёзу» Ростана — как символ общей для всех художников мечты о прекрасном[4]. В столь короткий срок было немыслимо самому выполнить работу, и написание холста по «Микуле» начал в Нижнем Новгороде Т. А. Сафонов, получив из Москвы эскиз Врубеля; декоративный фриз разрабатывал и писал А. А. Карелин — сын фотографа[3]. Богоматерь с младенцем (Врубель)
Н. И. Мурашко, навестивший Врубеля в Венеции в своих воспоминаниях писал, что Врубель жил в бельэтаже старинного палаццо «чуть ли не XIV века» и снимал две комнаты, расписанные фресками; в комнатах были лепные потолки, и вся эта обстановка настраивала Врубеля на определённый лад. Во время встречи Мурашко и Врубеля последний работал одновременно над всеми четырьмя образами для Кирилловской церкви. Причём «Христос» и «Богоматерь» были «вполне выяснены», «Кирилл» только начат, а менее всего была сделана работа над «Афанасием». Врубель по нескольку часов подряд, не отрываясь, с большой любовью работал над этими образами. Врубель, Михаил Александрович
А. В. Прахов в тот же период организовывал роспись Владимирского собора, к которой планировал привлечь и Врубеля, невзирая на личное к нему отношение. Михаил Александрович, несмотря на небрежное отношение к работе (из-за богемного образа жизни), создал не менее шести вариантов «Надгробного плача» (сохранились четыре). Данный сюжет отсутствует в Евангелиях и не характерен для православной иконописи, но встречается в искусстве итальянского Ренессанса. Однако самостоятельные работы Врубеля были отвергнуты А. В. Праховым, который прекрасно понимал их значение. Оригинальность врубелевского стенописного стиля настолько выделялась на фоне работ его коллег, что разрушила бы и без того относительную целостность ансамбля росписей[6]. Прахов однажды заметил, что для росписей Врубеля надо было бы и храм построить «в совершенно особом стиле»[1]. Нобель, Эммануил
В конце Крымской войны и после смерти императора Николая I в компании Нобеля, тем не менее, сложилась непростая финансовая ситуация, поскольку дополнительные заказы от российских уже не поступали, а должники предъявляемые им счета не платили. Под давлением кредиторов управление компанией взяли на себя сыновья Эммануила, Робер и Людвиг. Эммануил Нобель в 1859 году переехал вместе с прочими членами семье обратно в Швецию. Вместе с двумя другими сыновьями, Альфредом и Эмилем, он построил там новый успешный семейный бизнес и занимался экспериментами с нитроглицерином. В 1862 разработанная его компанией субстанция, известная как "Nobels sprängolja", была протестирована при взрыве горы в Швеции, а в 1863 году была официально запатентована. Однако 3 сентября 1864 года произошёл сильный взрыв в лаборатории компании, располагавшейся в Хеленеборге на берегу озера Меларен, в результате которого погиб сын Эмиль и другие работники. Для Эммануила Нобель эта трагедия оказалась большим ударом. В 1865 году он перенёс инсульт, от которого уже не мог полностью оправиться. Скончался в годовщину взрыва восемь лет спустя. Рюбель, Максимилиан
Максимилиан Рюбель родился в еврейской семье в буковинских Черновицах, до 1918 года входивших в состав Австро-Венгрии и бывших в то время крупным культурным центром. Изучая философию и юриспруденцию в университетах Черновцов и Вены, он познакомился с социалистическими учениями. В Вене Рюбель попал под влияние идей известного социал-демократа Макса Адлера, продолжавшего «австромарксистскую» традицию замены революционных лозунгов программой национально-культурной автономии и трактовавшего марксизм в неокантианском русле, основываясь на категорическом императиве Канта. «Этическая» интерпретация учения Маркса в духе Адлера нашла своё отражение в ранних трудах Рюбеля. Врубель, Михаил Александрович
Киевские работы Врубеля оказались важным этапом в его художественной биографии: он впервые смог завершить весьма монументальный замысел и при этом обратиться к первоосновам русского искусства. Общий объём работ, выполненных им за пять лет, грандиозен: самостоятельная роспись в Кирилловской церкви и иконы для неё, прорисовка там же ста пятидесяти фигур для реставрационных подмалёвков и реставрация фигуры ангела в куполе Софийского собора. По словам Н. А. Дмитриевой: Такое «соавторство» с мастерами XII века было неведомо никому из больших художников XIX века. Шли только 1880-е годы, только начинались первые поиски национальной старины, которая никого ещё, кроме специалистов, не интересовала, да и специалистов занимала с точки зрения более исторической, чем художественной. <…> Врубель в Киеве первым перекидывал мост от археологических изысканий и реставраций к живому современному творчеству. При этом не помышлял о стилизации. Он просто чувствовал себя соучастником истового труда старинных мастеров и старался быть их достойным[1]. Мамонтов, Савва Иванович
Михаил Врубель и до знакомства с Мамонтовым имел респектабельных заказчиков и покровителей, однако их отношения со склонным к депрессии художником зачастую завершались конфликтами. Савва оказался тем меценатом, кто с пониманием относился к тонкой душевной организации живописца. В дом Мамонтовых на Садовой-Спасской Врубель впервые прибыл осенью 1889 года; он был тепло принят хозяевами и почти сразу получил заказ — Савва Иванович предложил гостю подготовить декорации к спектаклю по собственной драме «Царь Саул». Мамонтов продемонстрировал максимальное доверие, отказавшись обсуждать с художником трактовку будущих изображений и предложив ему проявить фантазию. В доме Мамонтовых уставший от прежних неудач Врубель получил условия для творчества. В письме сестре, датированном маем 1890 года, он сообщал, что живёт в кабинете Саввы Ивановича: «Обстановка моей работы — превосходная». Там он написал «Сидящего демона» и другие картины. Мамонтов, зная, как нуждается Михаил Александрович в поддержке, постоянно заказывал ему новые работы и сам же их покупал. Так, несмотря на обширные связи в среде архитекторов, проект флигеля для своего московского дома Савва заказал именно Врубелю. Глебов, Михаил Николаевич
4 февраля 1827 года «Государь Император повелеть соизволил из содержавшихся в Петропавловской крепости преступников» Глебова, Розена, Кюхельбекера, Репина отправить в Сибирь. По окончании каторжных работ в августе 1832 года. Глебов вместе с А. Е. Розеном вышел на поселение, начиналась самая трагическая часть его жизни. Розен позднее вспоминал в своих «Записках»: «Я ехал с М. Н. Глебовым до Верхнеудинска, там я расстался с ним, он был поселен недалеко от этого города в селении Кабанках, где прожил девятнадцать лет, сначала вел мелочную продажу в лавочке, потом скучал и все жаждал и скучал…» Именно в этот период у декабриста обостряется болезнь, полученная на каторге, родные Глебова были разорены, и существенной материальной поддержки оказать не могли. Врубель, Михаил Александрович
На осень 1896 года у Забелы-Врубель имелся ангажемент в Харьковской опере, однако у самого художника в городе не было работы; он вынужденно существовал на средства супруги. Это побудило его обратиться к театральной живописи и дизайну костюмов; по воспоминаниям современников, он стал собственноручно одевать жену перед спектаклями, переделал костюм для роли онегинской Татьяны[3]. По мнению Н. А. Дмитриевой, лучшие произведения врубелевского московского периода пришлись на последние три-четыре года XIX века — благодаря Забеле и её увлечению Римским-Корсаковым[1]. Их личное знакомство произошло в 1898 году — благодаря приглашению Надежды Ивановны в Русскую частную оперу Мамонтова, возобновившую регулярные московские сезоны[4]. Забела вспоминала, что оперу «Садко», в которой она пела партию царевны Волховы́, Врубель слушал не менее 90 раз. Когда она спрашивала, не надоело ли ему, он отвечал: «Я могу без конца слушать оркестр, в особенности море. Я каждый раз нахожу в нём новую прелесть, вижу какие-то фантастические тона»[1]. Психическое здоровье Сталина
Сталин был очень недоверчивым человеком; он был болезненно подозрителен; мы знаем это по работе с ним. Он мог посмотреть на кого-нибудь и сказать: «почему ты сегодня не смотришь прямо?» или «почему ты сегодня отворачиваешься и избегаешь смотреть мне в глаза?»
Такая болезненная подозрительность создала в нём общее недоверие и к выдающимся партийцам, которых он знал годами. Всюду и везде он видел «врагов», «лицемеров» и «шпионов».
Вследствие необычайной подозрительности Сталина, у него даже появилась нелепая и смехотворная мысль, что Ворошилов был английским агентом. (Смех в зале.) Да, да, — английским агентом. В доме Ворошилова была даже сделана специальная установка, позволяющая подслушивать, что там говорилось.
Нейрохирург и историк Берт Эдвард Парк приводит несколько примеров, которые по его мнению подтверждают, что после войны у Сталина крайне усилилась подозрительность. В одном разговоре с Жуковым, Сталин признался, что боится собственной тени. Во время ужина с членами Политбюро, он неожиданно обвинил молчавшего Жданова в том, что того якобы ничего не волнует. Он жаловался о генеральном секретаре ЦК Польской рабочей партии Владиславе Гомулке, что тот всё время смотрит прямо в глаза и записывает каждое его слово. В 1951 году он сказал в присутствии Микояна и Хрущёва, что никому не доверяет, даже самому себе. Врубель, Михаил Александрович
Действительно, состояние Врубеля с апреля по август 1902 года было настолько тяжёлым, что к нему не пускали даже жену и сестру. Он был буен, нуждался в постоянном присмотре. В минуты просветлений он мог связно говорить и даже пытался рисовать, но десятки его больничных рисунков — это «примитивная порнография»; не уменьшалась и мания величия. Один из симптомов заболевания — Врубель раздирал до нитки одежду и нижнее бельё. Состояние его несколько улучшилось к сентябрю — он перестал буянить и рисовать, стал вежлив — и было решено перевести его в клинику В. П. Сербского при Московском университете[3]. В клинике Сербского наметилось улучшение, хотя свидания с ним были запрещены, но он начал писать жене, в основном, в самоуничижительном тоне. Сербский подтвердил диагноз Бехтерева — «прогрессивный паралич вследствие сифилитической инфекции», заражение произошло ещё в 1892 году. После назначения препаратов ртути и успокоительных поведение его стало предсказуемым, к Михаилу Александровичу стали допускать посетителей, в том числе фон Мекка и П. П. Кончаловского. Однако художник уклонялся от разговоров об искусстве и чаще всего был мрачен. Прогноз был неутешительным: дальше лишь физическая и духовная деградация[3]. Розман, Моисей Санелевич
Известна характеристика Горба, данная писателем И. Бабелем: «Вот парадокс. Ему приходится расстреливать людей, а ведь это самый сентиментальный человек, каких я знал...» Друг Осипа и Лили Брик, Владимира Маяковского; завсегдатай салона Лили Брик в Гендриковом переулке. Он "возглавлял сеть лубянских агентов, обосновавшихся в Германии, жил по подложным документам в Берлине и почти наверняка встречался там и с Лилей, и с Осипом, и с Маяковским. Появление Горба в Гендриковом и легкое вхождение в привычный круг друзей дома, несомненно, как раз тем и объяснялось, что отношения с хозяевами «салона» уже имели свою историю, а поездки Лили и Маяковского (всегда порознь!) в Париж представляли теперь для Горба, с учетом его новой служебной ориентации, особо большой интерес. По крайне скудным, но все же дошедшим до нас свидетельствам тех, кто его знал, Михаил Горб был поразительно бесцветной личностью («тщедушный физически и морально», как характеризует его один мемуарист) и ни в каком отношении не мог представлять интереса для обитателей квартиры в Гендриковом и для их гостей. Присутствие его там объяснялось явно другими причинами и было для Маяковского — Бриков не столько желанным, сколько принудительно вынужденным" (А. Ваксберг).  Врубель, Михаил Александрович
На выставке Союза русских художников 1905 года была показана очередная работа Врубеля — «Жемчужная раковина». Врубель сделал массу графических эскизов, вновь, как и в лермонтовских иллюстрациях, пытаясь решить задачу «чёрно-белой красочности». Однако на готовом полотне появились фигуры морских царевен, о которых Н. Прахову художник говорил так: Ведь я совсем не собирался писать «морских царевен» в своей «Жемчужине». Я хотел со всей реальностью передать рисунок, из которого слагается игра перламутровой раковины, и только после того, как сделал несколько рисунков углем и карандашом, увидел этих царевен, когда начал писать красками.[4] Врубель, Михаил Александрович
Зиму 1892—1893 годов Врубель вновь провёл в Абрамцеве. Заказы у Мамонтова привели к упрочению репутации Врубеля в Москве, и он смог получить несколько выгодных заказов по оформлению особняка семейства Дункер на Поварской, а затем и на оформление особняка Саввы Морозова. В отделке особняков С. Т. Морозова на Спиридоновке и А. В. Морозова в Подсосенском переулке Врубель работал вместе с самым значительным архитектором московского модерна Фёдором Шехтелем[3]. Мигуля, Владимир Георгиевич
Ещё до покушения Владимиру Мигуле поставили диагноз боковой амиотрофический склероз, но пережитый стресс ускорил течение болезни. Несмотря на это, прикованный к постели, он написал около 20 песен, в основном на стихи Александры Очировой. Врубель, Михаил Александрович
Материально художник не пострадал: Мамонтов выкупил оба панно за 5000 рублей и договорился с В. Д. Поленовым и К. А. Коровиным о завершении недописанного наполовину «Микулы». Холсты скатали в рулоны и вернули в Москву, где Поленов и Коровин взялись за свою часть работы, а Врубель дорабатывал «Принцессу Грёзу» в сарае при Гончарном амбрамцевском заводе. Полотна отвезли в Нижний Новгород как раз к визиту императорской четы, назначенному на 15—17 июля. Помимо двух гигантских панно, в экспозицию Врубеля включили «Голову Демона», «Суд Париса», «Голову великана» и «Портрет Арцыбушева»[3]. Впоследствии при возведении в Москве гостиницы «Метрополь» один из фронтонов, выходящий на Неглинную улицу, был украшен майоликовым панно, воспроизводящим «Принцессу Грёзу». Панно было изготовлено в Абрамцевской мастерской по заказу С. И. Мамонтова[12]. Есенин-Вольпин, Александр Сергеевич
К 80-летнему юбилею Вольпина в 2004 году диссидент Владимир Буковский внёс предложение наградить Вольпина премией имени Сахарова за его заслуги в правозащитном движении. При этом Буковский сказал: «Честно говоря, это Андрей Дмитриевич должен был бы получить премию имени Есенина-Вольпина. Алик был его учителем (в правозащитной деятельности)». Буковский также сказал, что «болезнь» Есенина-Вольпина, от которой его «лечили» в психиатрических больницах, называется «патологическая правдивость». В. Б. Вольпин рассказывала, что «В 16 лет Алек дал зарок — никогда и не при каких обстоятельствах не врать, даже по мелочам», — и так и жил. Врубель, Михаил Александрович
Картину «Царевна-Лебедь» часто описывают как созданную по следам оперной постановки, хотя холст был закончен весной, а репетиции оперы проходили осенью, премьера последовала 21 декабря 1900 года[3]. О достоинствах этой картины также велись споры — далеко не все критики соглашались безоговорочно признавать её шедевром[4]. Н. А. Дмитриева так характеризовала работу: «в ней звучит звучит что-то тревожное, — недаром это был любимая картина Блока. В сгущающихся сумерках с багряной полосой заката царевна уплывает во тьму и только в последний раз обернулась, чтобы сделать свой странный предостерегающий жест. Эта птица с ликом девы едва ли станет послушной женой Гвидона, и благополучия не обещает её грустный прощальный взор. Она не похожа на Надежду Ивановну Забелу — совсем другое лицо, хотя Забела и исполняла эту роль в „Сказке о царе Салтане“»[4]. Н. А. Прахов находил в лице Царевны-Лебеди сходство с сестрой Е. А. Праховой. Однако скорее всего художник создал собирательный образ, в котором преломились черты Э. Л. Праховой — былого объекта поклонения, и Н. И. Забелы, а может быть, и ещё чьи-то[4]. В середине лета 1900 года Врубели узнали о присуждении Михаилу Александровичу золотой медали (за камин «Вольга Святославич и Микула Селянинович») на Всемирной выставке в Париже. В тот год Гран-при получил В. Серов, а золотые медали — К. Коровин и Ф. Малявин. Произведения Врубеля — в основном прикладные керамические вещи и майолики, — экспонировались в Кустарном павильоне[3]. Позже художник ещё четыре раза повторял камин «Вольга Святославич и Микула Селянинович» (только один из них, находившийся в Доме Бажанова, использовался по своему функциональному предназначению). В те же годы Врубель был приглашен художником на Дулёвский фарфоровый завод. Самая известная его работа по росписи фарфора — блюдо «Садко»[13]. Миклухо-Маклай, Николай Николаевич
Здоровье Миклухо-Маклая сильно ухудшилось после пребывания в Москве и Петербурге, в письме Вирхову он жаловался на мышечный ревматизм и многочисленные невралгии[2]. В результате 28 ноября 1882 года он покинул Россию и отправился поездом в Берлин. 16 декабря он присутствовал на заседании Берлинского общества антропологии, этнологии и первобытной истории (руководимого Вирховым). Далее исследователь проследовал в Амстердам, где полностью расплатился с долгами. В конце декабря он добрался до Парижа, где встретился с А. Мещерским, Н. Герцен и Габриэлем Моно — автором большой статьи об исследователе[3]. Очень неприятным был разговор с тяжело больным Тургеневым, состоявшийся 29 декабря: писатель ожидал урологической операции. Воспоминания об этой встрече были Миклухо-Маклаем написаны, но впервые опубликованы только в 1933 году. Тургенев после встречи оставил в дневнике следующую запись: «Чёрт знает почему мне кажется, что весь этот господин — пуф и никакой такой работы после себя не оставит»[30]. Гершуни, Владимир Львович
В 1978 году член (Великобритания) доктор Гарри Лоубер, посетив Москву и освидетельствовав девять советских политических инакомыслящих, в том числе и Гершуни, пришёл к выводу об отсутствии у них признаков психических заболеваний, которые требовали бы обязательного лечения на текущий момент или в прошлом. Врубель, Михаил Александрович
Расшифровки этого послания многообразны, но большинство критиков согласны с тем, что завершением последних слов должен был стать категорический императив. Иными словами, художник Гамлет не в состоянии примирить чувства с интуитивным ощущением Абсолюта — «бесконечным» — и догматом, не суть важно — научным или религиозным[3]. Врубель, Михаил Александрович
Стремительная стилевая эволюция Врубеля объясняется тем, что он не был связан ни с академизмом, ни с передвижниками и, следовательно, ему не требовалось усилий для преодоления доктрины. Академизм же им воспринимался как отправная точка для собственного движения вперёд, как совокупность базовых профессиональных навыков[24]. По складу личности и художественного мышления он был ярко выраженным индивидуалистом, ему чужды были идеи социальной справедливости, соборности, православного единства, питавшие других художников его поколения. При этом одиночество Врубеля объяснялось и сугубо социальной средой: модерн, будучи буржуазным видом искусства, ещё не имел в 1880-е годы своих потребителей в России. Врубелю оставалось ждать почитателей, заказчиков и покровителей, которые появились только в середине 1890-х годов[24]. Врубель, Михаил Александрович
В 1895 году Врубель попытался обозначить своё присутствие в общей художественной жизни России. В феврале он отправил на 23-ю выставку передвижников «Портрет Н. А. Казакова» (ныне известный только по единичным упоминаниям), который даже не был допущен к экспозиции. В том же сезоне он всё-таки участвовал в третьей выставке Московского товарищества художников со скульптурой «Голова великана» на тему пушкинской поэмы «Руслан и Людмила». Описание в газете «Русские ведомости» благожелательно перечисляло практически всех участников экспозиции, и лишь Врубеля отдельно упомянули как пример того, как можно лишить сюжет художественной и поэтической красоты[3]. Горбачёв, Михаил Сергеевич
Дед по матери, Пантелей Ефимович Гопкало (1894—1953), происходил из крестьян Черниговской губернии, был старшим из пяти детей, в 13 лет потерял отца, позднее переселился в Ставрополье[7]. Ветеран Первой мировой войны, землю получил при советской власти, в 1920-е годы участвовал в создании товарищества по обработке земли, в 1928 году вступил в ВКП(б) и стал председателем колхоза «Хлебороб» в Привольном, в 1930-е годы был председателем колхоза «Красный Октябрь» в соседнем селе, в 20 километрах от Привольного, пока Михаил не пошел в школу, жил у дедушки с бабушкой[8], в 1937 году дед был арестован по обвинению в троцкизме. Находясь под следствием, провёл в тюрьме 14 месяцев, вынес пытки и издевательства. От расстрела Пантелея Ефимовича спасло изменение «линии партии», февральский пленум 1938 года, посвящённый «борьбе с перегибами». В итоге в сентябре 1938 года начальник ГПУ Красногвардейского района застрелился, а Пантелей Ефимович был оправдан и в декабре 1938 года освобождён, а в 1939 году дед снова стал председателем колхоза, позже заведовал районным земельным отделом[8]. Уже после отставки и крушения СССР Михаил Горбачёв заявлял, что рассказы деда послужили одним из факторов, склонивших его к неприятию советского режима[9][10]. Врубель, Михаил Александрович
Всё перечисленное ярко проявилось в трёх иконах для Кирилловской церкви, написанных в Венеции, — «Св. Кирилле», «Св. Афанасии» и сумрачном по колориту «Христе Спасителе». Привыкнув к интенсивной работе в мастерской Чистякова и в Киеве, Врубель исполнил все четыре больших иконы за полтора месяца и ощущал жажду деятельности и недостаток общения. В Венеции состоялось случайное знакомством с Д. И. Менделеевым, женатым на одной из учениц Чистякова. Обсуждали они проблемы сохранения живописи в условиях повышенной влажности и дискутировали о преимуществе письма маслом по цинку, а не по холсту. Цинковые доски для трёх икон Врубелю доставили из Киева, но художнику долго не удавалось отработать технологию, и краска не держалась на металле. В апреле Михаил Александрович стремился только к одному — вернуться в Россию[3]. Врубель, Михаил Александрович
Мамонтов в конце концов договорился устроить Врубеля в мастерской Александра Антоновича Риццони — наполовину итальянца, выпускника Академии художеств. Михаил Александрович весьма уважал живописца, охотно работал под его началом — Риццони считал себя не вправе вмешиваться в личные стилевые изыскания, но был придирчив к прилежанию. Врубель впоследствии писал, что «мало от кого я услышал столько справедливой, столько благожелательной оценки»[3]. Врубель, Михаил Александрович
— А чудно, — говорю я ему. — Что же это ты, Миша… Врубель, Михаил Александрович
Категория:Персоналии:Одесса Категория:Персоналии:Москва Категория:Персоналии:Омск Категория:Художники России XIX века Категория:Художники России XX века Категория:Художники Российской империи Категория:Художники-монументалисты Российской империи Категория:Художники-портретисты Российской империи Категория:Графики Российской империи Категория:Графики России Категория:Художники-иллюстраторы Категория:Художники-иллюстраторы Российской империи Категория:Акварелисты Российской империи Категория:Скульпторы Российской империи Категория:Художники-керамисты Российской империи Категория:Художники России в общественном достоянии Категория:Художники Санкт-Петербурга Категория:Душевнобольные художники Категория:Деятели культуры Саратова Категория:Художники-символисты Категория:Выпускники Ришельевской гимназии Категория:Выпускники юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета Категория:Выпускники Императорской Академии художеств Категория:Академики Императорской Академии художеств Категория:Похороненные на Новодевичьем кладбище (Санкт-Петербург) Категория:Ослепшие художники Категория:Умершие от сифилиса Категория:Персоналии на почтовых марках Категория:Персоналии на денежных знаках Врубель, Михаил Александрович
С осени 1880 года Врубель стал вольнослушателем Академии и, по-видимому, сразу стал частным образом заниматься в мастерской П. П. Чистякова, регулярные занятия с ним, однако, документируются с 1882 года. Сам художник утверждал, что провёл у Чистякова четыре года в обучении. В автобиографии, датированной 1901 годом, художник характеризовал годы в Академии благодаря Чистякову «как самые светлые в своей художественной жизни». Это не противоречит тому, что он писал сестре в 1883 году (возобновив переписку, оборвавшуюся на 6 лет): Когда я начал занятия у Чистякова, мне страсть понравились основные его положения, потому что они были не что иное, как формула моего живого отношения к природе, какое мне вложено[1]. Врубель, Михаил Александрович
Художник не оставлял богемного образа жизни. По воспоминаниям К. Коровина, получив большой гонорар за живописные панно для особняка, он распорядился им следующим образом: Он дал обед в гостинице «Париж», где жил. На этот обед он позвал всех там живущих. Когда я пришёл поздно из театра, то увидел столы, покрытые бутылками вин, шампанского, массу народа, среди гостей — цыганки, гитаристы, оркестр, какие-то военные, актёры, и Миша Врубель угощал всех, как метрдотель он носил завёрнутое в салфетку шампанское и наливал всем. — Как я счастлив, — сказал он мне. — Я испытываю чувство богатого человека. Посмотри, как хорошо все настроены и как рады. Все пять тысяч ушли, и ещё не хватило. И Врубель работал усиленно два месяца, чтобы покрыть долг[5]. Врубель, Михаил Александрович
Расписывая киевские церкви, Врубель одновременно обращается к образу Демона. Перенос выработанных при создании священных изображений художественных приёмов на прямо противоположную тему, по П. Ю. Климову, был совершенно логичным и естественным для Михаила Александровича, и свидетельствует о направлении его исканий[6]. В период тяжких душевных борений сына в Киев приехал отец — Александр Михайлович Врубель. Жизнь Михаила ужаснула его: «Ни тёплого одеяла, ни тёплого пальто, ни платья, кроме того, которое на нём… Больно, горько до слёз»[3]. Увидел отец и первый вариант «Демона», который вызвал у него отвращение. А. М. Врубель заметил, что едва ли эта картина будет вызывать симпатии и у публики, и у Академии художеств. Художник уничтожил картину, как и многое другое, созданное им в Киеве[3]. Для заработка он начал картину «Восточная сказка», но сумел сделать только акварель. Он пытался подарить её Э. Праховой, разорвал отвергнутую работу, но потом склеил уничтоженный лист. Единственная законченная его картина — портрет дочери владельца ссудной кассы Мани Дахнович — «Девочка на фоне персидского ковра». Н. А. Дмитриева определяла жанр картины как «портрет-фантазия»[4]. Картина, впрочем, заказчику не понравилась, и её выкупил И. Н. Терещенко. Явлинский, Григорий Алексеевич
В 1980 году Явлинского перевели на работу в Научно-исследовательский институт труда Госкомитета по труду и социальным вопросам на пост заведующего сектором тяжёлой промышленности. Одним из первых проектов стало создание работы по совершенствованию труда в СССР («Проблемы совершенствования хозяйственного механизма в СССР»). В этой работе Явлинский и его коллеги предлагал либо вернуться к сталинской системе тотального контроля, либо дать предприятиям большую независимость. Работа вызвала недовольство главы государственного комитета труда Юрия Баталина. Распечатанные 600 экземпляров изъяли, а автора начали вызывать на допросы в КГБ СССР. После смерти Л. И. Брежнева допросы прекратились, однако вскоре во время диспансеризации медики обнаружили у автора редкую форму туберкулёза. Молодой специалист был отправлен в больницу, а все его черновики были сожжены. После девяти месяцев пребывания в спецбольнице он вышел оттуда здоровым: друзья утверждают, что Явлинского положили туда с целью психологически «приглушить». В больнице Явлинский старался не терять времени даром, много читал и даже занимался спортом. Кочубей, Виктор Павлович
Кочубей считал крепостное право «гигантским злом», но как государственный человек боялся потрясений и как опытный чиновник не был склонен «ослаблять порядок существующий». Начиная правление Александра либералом, во второй половине царствования он разделял господствующее тяготение к консерватизму. Пушкин написал после его смерти:
В 1862 году, составляя список самых выдающихся личностей в российской истории для изображения на памятнике «1000-летие России», император Александр II включил в число этих 129 фигур и Виктора Павловича Кочубея.Граф Кочубей был женат с 1799 года на Марии Васильевне Васильчиковой (1779—1844), фрейлине, статс-даме; племяннице и воспитаннице Н. К. Загряжской (которая доживала свой век в её доме). В браке имели 13 детей, из них 8 умерли в детстве: Врубель, Михаил Александрович
Тема Демона после почти десятилетнего перерыва вновь появилась в переписке Врубеля с Римским-Корсаковым в самом конце 1898 года. С 1899 года художник колебался между сюжетами «Демон летящий» и «Демон поверженный» и на первых порах выбрал первый, но картина так и осталась недописанной. Тема лермонтовского Демона переплеталась с темой пушкинского «Пророка», по мотивам которого Врубель написал картину и сделал несколько иллюстраций[6]. Усольцев, Фёдор Арсеньевич
Огромную помощь и в лечебной работе, и в решении финансово-хозяйственным проблем оказывала Усольцеву его жена, Вера Александровна, имевшая специальное медицинское образование (она была фельдшером-акушеркой). В 1904 – 1905 годах в лечебнице дважды лечился великий русский художник М.А. Врубель, а также в клинике проходил лечение другой известный русский живописец В.Э. Борисов-Мусатов. Врубель, Михаил Александрович
Раз кто-то сказал при Врубеле, что в России — повальное пьянство. Врубель, Михаил Александрович
Одновременно с иллюстрациями Врубель написал первое своё большое полотно на ту же тему — «Демон сидящий». По мнению П. Ю. Климова, он оказался одновременно и самым известным из врубелевских Демонов, и наиболее свободным от литературных ассоциаций[6]. О работе над картиной Михаил Александрович сообщал сестре в письме 22 мая 1890 года: …Я пишу Демона, то есть не то чтобы монументального Демона, которого я напишу ещё со временем, а «демоническое» — полуобнажённая, крылатая, молодая уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами[4]. Демон поверженный
Все близкие и знакомые замечали, что с Михаилом Александровичем происходит что-то неладное, но и сомневались постоянно все-таки, так как в речах его никогда не было бессмыслицы, он узнавал всех, все помнил. Он сделался лишь гораздо самоувереннее, перестал стесняться с людьми и говорил без умолку. В это время картину «Демон» перевезли в Петербург для выставки «Мира искусства», и Михаил Александрович, несмотря на то, что картина была уже выставлена, каждый день с раннего утра переписывал её, и я с ужасом видела каждый день перемену. Были дни, что «Демон» был очень страшен, и потом опять появлялись в выражении лица Демона глубокая грусть и новая красота… Вообще, несмотря на болезнь, способность к творчеству не покидала Врубеля, даже как будто росла, но жить с ним уже делалось невыносимо. Врубель, Михаил Александрович
Михаил Александрович Врубель родился 17 марта 1856 года в Омске, где тогда служил его отец (он занимал должность старшего штабного адъютанта Отдельного Сибирского корпуса). Там же родились его младшие брат и сестра — Екатерина и Александр, не дожившие до отроческих лет. Частые роды и климат Омска привели к преждевременной смерти матери от чахотки в 1859 году, когда Михаилу было три года. Судя по позднейшим свидетельствам, он запомнил, как больная мать лёжа в постели вырезала детям «человечков, лошадей и различные фантастические фигуры» из бумаги[3]. Михаил был слабым от рождения ребёнком, только в три года он начал ходить[4]. Тарасенков, Алексей Терентьевич
Давидов называет Тарасенкова вдумчивым и талантливым врачом, который в силу своей молодости и безвестности не мог противостоять более опытным и именитым московским медицинским авторитетам Оверу и Клименкову. Давидов пишет, что Алексей Терентьевич как «защитивший диссертацию по арахноидиту (воспалению паутинной оболочки головного мозга), очевидно, лучше других участников консилиума знал нервные болезни. Он понимал, что у Гоголя, скорее всего, нет воспаления мозговых оболочек. Однако он не воспротивился диагнозу „менингит“. Очевидно, не хватило смелости. Более того, судя по воспоминаниям Алексея Терентьевича, он вообще не имел определённого, чёткого мнения о диагнозе и предполагал, что у больного наблюдается резкая потеря аппетита и, соответственно, истощение от какой-то телесной (не психической) болезни». И даже спустя несколько лет, когда Тарасенков писал свои воспоминания, он затруднялся с постановкой определённого диагноза. Критикуя действия Овера и Клименкова, он не смог противопоставить им своё понимание болезни, «ретроспективно не поставил определённого диагноза и, несмотря на то, что также был участником консилиума, как бы отстранил себя от ответственности за принятые решения». Врубель, Михаил Александрович
Михаил Александрович в это время уехал в Европу — заниматься матримониальными делами, — и всем распоряжался С. И. Мамонтов лично[3]. Он построил специальный павильон под характерным названием: «Выставка декоративных панно художника М. А. Врубеля, забракованных жюри Императорской Академии художеств». Пять последних слов вскоре пришлось закрасить[4]. Скрябин, Юлиан Александрович
Татьяна Фёдоровна так и не оправилась после смерти сына. Сабанеев вспоминает, что ею овладел глубокий мрачный мистицизм в «православных тонах», что она перенесла «чуть не одиннадцать болезней», и когда уже казалось, что она сможет справиться с последней из них, сидя в кресле, упала и вскоре умерла от воспаления мозга. Случилось это в апреле 1922 года[12]. После смерти матери Ариадна вместе с бабушкой и дядей — Борисом Фёдоровичем Шлёцером — оказалась в Париже, а младшую Марину забрали бельгийские родственники Татьяны Фёдоровны. «Скрябинское гнездо» постигло окончательное разорение[12]. Врубель, Михаил Александрович
Михаилу Врубелю так и не удалось официально закончить Академии, несмотря на сопутствовавший ему формальный успех: композиция «Обручение Марии с Иосифом» удостоилась весной 1883 года второй серебряной медали Академии. Осенью 1883 года профессор А. В. Прахов по рекомендации П. П. Чистякова пригласил Врубеля в Киев для работы над реставрацией Кирилловской церкви XII века. Предложение было лестным и сулило хороший заработок, художник согласился ехать после окончания учебного года[3]. Врубель, Михаил Александрович
С работавшими в Риме русскими художниками Врубель так и не сошёлся, постоянно задирал их своими рассуждениями о неумении рисовать, подражательстве и т. п. Ближе других ему были братья Сведомские, с которыми он постоянно посещал варьете «Аполлон» и кафе «Араньо». Обстановка мастерской А. и П. Сведомских ему тоже была близка, поскольку помещение было перестроено из оранжереи, однако из-за стеклянной стены и потолка римской зимой там было очень холодно. Сведомские безоговорочно признавали творческое превосходство Врубеля и не только приютили его у себя дома, но и делились заказами[3]. Киркоров, Филипп Бедросович
8 декабря Киркоров госпитализирован в психиатрическое отделение израильского медицинского центра «Шиба» (больница «Тель а-Шомер»), откуда 10 декабря в программе «Пусть говорят» публично извинился перед Яблоковой, объяснил своё поведение «серьёзной болезнью», приступами которой певец «страдает дважды в год и которая сопровождается беспамятством». «Да, я поднял руку. Я оскорбил. Но я не делал то, что мне приписывают». 12 декабря в программе «Центральное телевидение» после заявления ведущего о наличии видеозаписи инцидента Яблокова сообщает, что Киркоров не таскал её за волосы. Адвокат Яблоковой просит не обнародовать видеозапись. 13 декабря адвокат Киркорова сообщил о возможном обращении в правоохранительные органы по поводу клеветы, направленной против Киркорова. 15 декабря заведено уголовное дело. Киркоров признан подсудимым, Яблокова — частным обвинителем и потерпевшей. Врубель, Михаил Александрович
Над той же картиной Врубель продолжал работать и в Абрамцеве. Из Италии он вернулся, обуреваемый идеей писать пейзажи по фотографиям, результатом стал единичный заработок в 50 рублей[3]. Одной из крупных его работ, выполненных после возвращения, стало панно «Венеция», также написанное с использованием фотографий. Особенностью композиции является её вневременность — трудно сказать, когда происходит действие. В расположении фигур видна хаотичность, «спрессовывающая» пространство, которое проецировано на плоскость. Парной к «Венеции» стала «Испания», которую критики признают одной из наиболее совершенных картин Врубеля[4]. Константиновский, Матвей Александрович
Протоиерей Образцов задаётся вопросом, что заставило Константиновского потребовать такого сурового отречения Гоголя от любимого им поэта? По словам отца Матфея, «я считал необходимым это сделать». Однако литературный спор был не единственной причиной разногласий писателя и священника. «„Но было и ещё…“ — прибавил о. Матфей. Но что же ещё? Это осталось тайной между духовным отцом и духовным сыном. „Врача не обвиняют, когда он по серьёзности болезни прописывает больному сильные лекарства“», — сказал Константиновский в своё оправдание[7]. В том же русле строятся предположения Тертия Филиппова. «По словам о. Матфея, в то время, во время знакомства его с Гоголем, Гоголь был не прежний Гоголь, а больной, совершенно больной человек, изнуренный постоянными болезнями, цвет лица был землянистый, пальцы опухли; вследствие тяжких продолжительных страданий художественный талант его угасал и даже почти угас, — это чувствовал Гоголь: и к страданиям тела присоединились внутренние страдания. Старость надвигалась, силы ослабели, и особенно сильно преследовал его страх смерти. В таком состоянии невольно возбуждается мысль о Боге, о своей греховности. „Он искал умиротворения и внутреннего очищения“. — „От чего же очищения?“ — „В нем была внутренняя нечистота“. — „Какая же?“ — „Нечистота была, и он старался избавиться от ней, но не мог. Я помог ему очиститься, и он умер истинным христианином“, — сказал о. Матфей. С ним повторилось обыкновенное явление русской жизни. Наша русская жизнь немало имеет примеров того, что сильные натуры, наскучивши суетой мирской или находя себя неспособными к прежней широкой деятельности, покидали все и уходили в монастырь искать внутреннего умиротворения и очищения своей совести. Так было и с Гоголем. „Что ж тут худого, что я Гоголя сделал истинным христианином?“»[6][7] Врубель, Михаил Александрович
Во время летнего пребывания на Украине в 1898 году проявились первые симптомы будущего недуга — мигрени усиливались до такой степени, что Михаил Александрович стал принимать в огромных количествах фенацетин (по воспоминаниям свояченицы — до 25 гран и более). Проявилась и отсутствовавшая ранее раздражительность, особенно если кто-то не соглашался с его мнением о каком-либо художественном произведении[3]. Врубель, Михаил Александрович
1953 — «Римский-Корсаков» Врубель, Михаил Александрович
Многоцветная картина оказалась аскетичнее, чем монохромные иллюстрации[3]. Фактура живописи и цвет подчёркивают меланхолию Демона, тоскующего по живому миру. Характерно, что окружающие его цветы — это холодные кристаллы, воспроизводящие изломы горных пород. Чуждость Демона миру подчёркивают и «каменные» облака[4]. Несмотря на суждение самого Врубеля, крыльев у Демона нет, однако существует их мираж, образованный контуром гигантских соцветий за плечом и откинутых волос[3]. К образу Демона художник вновь обратился спустя восемь лет[6]. Демон поверженный
Врубель в целом был здоров, хотя окружающие отмечали его раздражительность. Несмотря на в основном отрицательные отзывы критики того времени, его популярность среди ценителей живописи росла. Осенью 1901 года его супруга Н. И. Забела писала сестре:
На днях обедали делегаты Венского Сецессиона, очень милые венские художники, они в восторге от Миши и всё хотят забрать на выставку; к сожалению, с «Демоном» он не поспеет на эту выставку. Вообще у него масса работы, все от него требуют эскизов, советов, приглашают на выставку, выбирают членом в разные общества, только денег мало платят, а слава его в Москве растет. С. И. Мамонтов вышел из тюрьмы и тоже требует от Миши эскизов.
В 1901 году у Врубелей родился первенец — сын Савва. Ребёнок родился с челюстно-лицевым дефектом — заячьей губой. Сестра художника считала, что этот дефект расстроил Врубеля. В разгаре работы над «Демоном» Врубель написал большой акварельный портрет шестимесячного сына. Врубель, Михаил Александрович
Рождение сына привело к резкому изменению образа жизни в семье: Н. Забела-Врубель отказалась от кормилицы и ради сына решила на время оставить сцену. Содержание жены и ребёнка целиком пало на плечи Михаила Александровича, и уже с сентября — октября 1901 года он постепенно впадал в депрессию, одновременно увеличивая число рабочих часов. С ноября работа над «Демоном поверженным» вошла в стадию исступления. Н. Яремич свидетельствовал об этом так: Всю зиму Врубель работает с страшным напряжением. Вместо обычных трёх — четырёх часов, он работает по 14, а иногда и больше, — при искусственном освещении, никуда не выходя и едва отрываясь от картины. Раз в день он надевал пальто, открывал форточку и с четверть часа вдыхал холодный воздух, — это он называл своей прогулкой. Весь поглощённый работой, он стал нетерпимым ко всякой помехе, не хотел видеть гостей и едва разговаривал с своими. Демон уже много раз был почти закончен, но Врубель снова и снова его переписывал[3]. Врубель, Михаил Александрович
Относительно места и положения Врубеля в русском и мировом искусстве мнения разных исследователей расходятся. По Н. А. Дмитриевой, это место «исключительно и обособленно»[22]. Она не считала Врубеля типичным представителем эпохи модерна, поскольку он «совпадал с модерном в своих далеко не лучших вещах»[22]. Модерн, согласно Дмитриевой, был мало органичен для искусства Врубеля, — намного менее, чем для Бакста или Серова, — поскольку «культ глубокой натуры», исповедуемый Врубелем, модерну был несвойственен[22]. Врубель, Михаил Александрович
Н. А. Дмитриева, впрочем, невысоко оценивала эту находку: «фигурки, которые он неожиданно для себя посадил в жемчужной раковине, едва ли достойны такого волшебного грота. Эти жеманные фигурки слишком напоминают своих многочисленных длинноволосых сестёр из типичного декора модерн; художник сам это смутно чувствовал — он не был доволен своими наядами». Позднее Врубелю мерещилось в них нечто непристойное, появившееся помимо его воли[4]. Елизавета Алексеевна
Лейб-медик Яков Виллие записал в своём дневнике о здоровье его величества так: «Ночь провёл дурно. Отказ принимать лекарство. Он приводит меня в отчаяние. Страшусь, что такое упорство не имело бы когда-нибудь дурных последствий». На следующий день лейб-медик измерял пульс, смотрел язык, после чего диагностировал лихорадку — уникальный диагноз, подразумевающий, по меркам нынешней медицины, несколько десятков самых серьёзных недугов. Виллие пишет: «Эта лихорадка, очевидно, это гнилая отрыжка, это воспаление в стороне печени…». Александра с трудом уговаривали принимать слабительные пилюли. Весь следующий день Александр был весел и любезен с окружающими. Но уже утром 8 ноября последовал новый приступ. Елизавета Алексеевна была близка к панике. В письме к матери чувствуется полная обречённость перед новым ударом судьбы: «Где же убежище в этой жизни? Когда думаешь, что все устроилось к лучшему и можешь насладиться им, является неожиданное испытание, лишающее возможности воспользоваться тем добром, которое окружает нас. Это не ропот — Бог читает в моем сердце, — это лишь наблюдение, тысячу раз сделанное и теперь в тысячный раз подтверждаемое событиями». Врубель, Михаил Александрович
В конце июня 1885 года Врубель уехал в Одессу, где возобновил знакомство с Б. Эдуардсом, с которым когда-то посещал рисовальную школу. Эдуардс вместе с К. Костанди пытался в тот период реформировать Одесскую художественную школу и решил привлечь к своим целям и Врубеля. Он поселил живописца в собственном доме и уговаривал остаться в Одессе навсегда[3]. Летом в Одессу прибыл В. Серов, которому Врубель впервые заявил о замысле «Демона». В письмах родным речь шла уже о тетралогии. Получив деньги от отца — чтобы приехать домой (семья тогда жила в Харькове) — М. Врубель вновь уехал в Киев, где и встретил новый, 1886 год[3]. Врубель, Михаил Александрович
Летом 1904 года Н. Забела получила ангажемент в Мариинской опере, Врубель же не мыслил жизни без жены. Усольцев не настаивал на продолжении лечения, с августа супруги перебрались в Петербург. Вскоре оказалось, что из-за перенесённых испытаний пострадал голос певицы, Надежда Ивановна больше не могла выступать в опере и нашла себя в камерном жанре. К этому периоду относится огромное число холстов Врубеля, изображавших жену в разных сценах. Среди них выделяется двухметровое полотно «После концерта», запечатлевшее Забелу в платье, сшитом по эскизам Врубеля[3]. Врубель, Михаил Александрович
В течение первого сеанса начальный набросок был закончен. Я очень жалею, что никто не догадался тогда же снять фотографию с этого чёрного рисунка. Он был едва ли не замечательнее по силе исполнения, по экспрессии лица, по сходству, чем позднейший портрет, раскрашенный цветными карандашами[15]. Врубель, Михаил Александрович
Все иллюстрации к поэме были выполнены Врубелем чёрной акварелью; монохромность позволяла подчеркнуть драматичность сюжета и одновременно позволяла показать диапазон фактурных изысканий художника. Демон становился архетипическим «падшим ангелом», который одновременно соединял мужской и женский облик, в то время как Тамара на разных иллюстрациях изображалась по-разному, что подчёркивало необходимость её выбора между земным и небесным[6]. По мнению Н. А. Дмитриевой, лермонтовские иллюстрации явились вершиной мастерства Врубеля-графика[4]. Рюбель, Максимилиан
В 1931 Рюбель отправился во Францию, чтобы продолжить изучение философии, социологии и права в Сорбонне. После окончания университета в 1934 он остался жить в Париже, где провёл всю свою последующую жизнь. Получив французское гражданство в 1937, он начал издавать литературный журнал «Verbe-Cahiers humains». Во Франции он также примыкал к кругам радикальной интеллигенции и поддерживал испанских анархистов в годы Гражданской войны в Испании. Перед Второй мировой войной Рюбель был призван во французскую армию и в дальнейшем принимал участие в Движении Сопротивления. После немецкой оккупации в 1940, не имея возможности покинуть Францию, был вынужден скрываться от гестапо из-за своего еврейского происхождения и левых политических убеждений. За время войны Рюбель со своими товарищами из небольшой Революционной пролетарской группы занимался антифашистской агитацией, распространяя среди оккупационных солдат немецкоязычные листовки, разоблачавшие нацизм, немецкий и западный империализм. Врубель, Михаил Александрович
Учениками П. П. Чистякова были очень разные художники: И. Е. Репин, В. И. Суриков, В. Д. Поленов, В. М. Васнецов и В. А. Серов. Все они — так же, как и Врубель — признавали его единственным своим учителем, почитая до конца своих дней. Это было непонятно следующему поколению художников, крайне скептически относившихся к академической системе выучки. Метод Чистякова отталкивался от классического академизма, но был сугубо индивидуальным: Павел Петрович внушал «священные понятия» о работе над пластической формой, но учил и сознательному рисованию, структурному анализу формы. Рисунок, по Чистякову, надлежало строить разбивкой на мелкие планы, передаваемые плоскостями; стыки плоскостей образуют грани объёма с его впадинами и выпуклостями. Обрисованность, «кристаллообразная» техника Врубеля, таким образом, были полностью усвоены им у учителя[1]. Врубель, Михаил Александрович
Как-то летом у Врубеля, который жил со мною в мастерской на Долгоруковской улице, не было денег. Он взял у меня 25 рублей и уехал. Приехав вскоре обратно, он взял большой таз и ведро воды, и в воду вылил из пузырька духи, из красивого флакончика от Коти. Разделся и встал в таз, поливая себя из ведра. Потом затопил железную печь в мастерской и положил туда четыре яйца и ел их с хлебом печёные. За флакон духов он заплатил 20 рублей… Врубель, Михаил Александрович
Признание Врубеля шло своим чередом: 28 ноября 1905 года Михаила Александровича избрали академиком живописи «за известность на художественном поприще»[3]. Тогда же в клинику прибыл Николай Рябушинский — издатель журнала «Золотое руно». Планы редакции включали тогда создание портретной галереи выдающихся современных писателей, которых должны были писать ведущие современные мастера. Так, К. Бальмонта должен был писать В. Серов. Портрет идейного вождя редакции и мэтра русского символизма — В. Брюсова — заказали Врубелю. Рябушинский сразу купил ещё не начатый портрет за 300 рублей и ещё заплатил 100 за автопортретный рисунок «Голова пророка»[3]. Работу над портретом Брюсов описывал так: Ульянов, Михаил Александрович
22 марта Михаил Александрович снова был госпитализирован после обострения хронического заболевания кишечника[1]. После обследования выяснилось, что актёр обладает целым «букетом» заболеваний: болезнь Паркинсона, проблемы с кишечником и почками, возникшие из-за терминальной стадии рака[1][20][165]. Тем не менее его состояние оценивалось как стабильное[168]. Ульянов нуждался в срочной операции, но сам от неё отказался, после чего врачи назначили ему специальный курс медикаментов, предупредив заранее, что они могут и не помочь[1]. До последнего его навещали жена, дочь и внучка; из-за болезни Паркинсона врачи советовали актёру много ходить, что он, хоть и с трудом, но выполнял[20]. Последнюю неделю был подключён к аппарату искусственной вентиляции лёгких[169]. Врубель, Михаил Александрович
Доктор Усольцев поставил Врубелю диагноз «спинная сухотка» (то есть, согласно его мнению, бледной спирохетой был поражён спинной, а не головной мозг), остальное — галлюцинации-«голоса» — он списывал на маниакально-депрессивный психоз, характерный для артистических натур[3]. В клинике произошло чудо: Врубель демонстрировал почти полную реабилитацию. Главную роль здесь сыграли методы Усольцева, а также близость жены и сестры, поселившихся по соседству на даче и видевшихся с Михаилом Александровичем каждый день. Иногда его отпускали на несколько часов домой, чтобы он мог пообедать с женой. Обстановка в клинике Усольцева вообще не должна была напоминать пациентам об их недугах, их не подвергали стеснительному режиму, и жили они в одном доме с семьёй своего врача. Приглашались люди искусства и певцы, устраивались домашние концерты. На вечерние мероприятия больные собирались вместе с медперсоналом[4]. Усольцев ценил искусство Врубеля и всячески поощрял его творческую активность. В тот период с М. Врубелем активно общался П. И. Карпов — один из первых исследователей творчества душевнобольных[3]. Терапия явно пошла на пользу — на одном из рисунков, сделанных в лечебнице Ф. А. Усольцева, художник сделал надпись: «Дорогому и многоуважаемому Фёдору Арсеньевичу от воскресшего Врубеля»[1]. Абель, Вернер
В дальнейшем политические взгляды В. Авеля левели, что привело его в лагеря социал-демократов (СДПГ) и коммунистов (КПГ). 20 мая 1928 он предложил в связи с рейхстагскими выборами в этом году плакат, в котором он выступил против политики относительно Южного Тироля и источников денег НСДАП. После того, как В. Авель повторил это обвинение в качестве свидетеля на суде в Мюнхене в феврале 1930, А. Гитлер подал жалобу на него за дачу ложных показаний. Дело о даче лжесвидетельства против В. Абеля примечательно тем, что берлинский психиатр Артур Кронфельд, который должен был засвидетельствовать себя в качестве эксперта-свидетеля, лично встречавшимся с А. Гитлером по этому случаю, ушёл в отставку в том же году, а затем и вовсе покинул страну. В июне 1932 В. Абель был признан виновным в последней инстанции окружного суда Мюнхена и приговорён к трехлетнему тюремному заключению. Врубель, Михаил Александрович
В феврале 1903 года М. Врубеля выписали из клиники. Он был вял и рассеян, попытки заняться живописью ни к чему не приводили. Врачи советовали отправить его в Крым, однако апатия превратилась к апрелю в тяжёлую депрессию, и художник вернулся в Москву. В. фон Мекк предложил Врубелям провести лето в его имении в Киевской губернии, что несколько взбодрило Михаила Александровича и очень понравилось Надежде Ивановне. Накануне отъезда прихворнул двухлетний Саввочка, который уже пытался говорить. В Киеве болезнь обострилась, и через день — 3 мая — ребёнок умер. Врубель сразу вышел из апатии, и стал деятельно заниматься похоронами, старался быть бодрым и поддерживать жену, которая не произносила ни слова[4]. Савву похоронили на Байковой горе. Потеряв единственного ребёнка, супруги всё-таки поехали к фон Мекку, хотя явно не знали, что делать дальше и куда себя девать. В имении произошло резкое ухудшение психического состояния Врубеля, и уже через неделю он категорически заявил: «Везите меня куда-нибудь, а то я вам наделаю хлопот»; однако он очень боялся клиники при Кириловском монастыре[4]. Блок, Александр Александрович
Весной 1921 года Александр Блок вместе с Фёдором Сологубом просили выдать им выездные визы. Вопрос рассматривало Политбюро ЦК РКП(б). В выезде было отказано. Луначарский отмечал: «Мы в буквальном смысле слова, не отпуская поэта и не давая ему вместе с тем необходимых удовлетворительных условий, замучали его». Ряд историков полагал, что В. И. Ленин и В. Р. Менжинский сыграли особо негативную роль в судьбе поэта, запретив больному выезд на лечение в санаторий в Финляндии, о чём, по ходатайству Максима Горького и Луначарского, шла речь на заседании политбюро ЦК РКП(б) 12 июля 1921 года. Выхлопотанное Л. Б. Каменевым и А. В. Луначарским на последующем заседании политбюро разрешение на выезд было подписано 23 июля 1921 года. Но так как состояние Блока ухудшилось, 29 июля 1921 Горький просит разрешение на выезд и жене Блока как сопровождающему лицу. Уже 1 августа разрешение на выезд Л. Д. Блок подписано Молотовым, но Горький узнает об этом от Луначарского только 6 августа. Саблер, Василий Фёдорович
1 октября 1828 года был назначен ординатором, а с 1832 года занял должность главного врача дома умалишённых при Екатерининской богадельне, или Московского Доллгауза. В 1833 году дом для умалишённых стал самостоятельным учреждением, отделившись от богадельни, а в 1838 году, по представлению Василия Фёдоровича, он был переименован в Московскую Преображенскую психиатрическую больницу. Благодаря проведенной Саблером реорганизации были уничтожены цепи, сковывающие беспокойных больных. В 1834 году он составил подробный регламент работы психиатрической больницы «О занятиях больных, находившихся в доме умалишённых», а также начал улучшать условия содержания пациентов. Были созданы мастерские и огород для трудотерапии. Также больным устраивали развлечение музыкой и играми. В ноябре 1870 года оставил службу. Борисов, Владимир Евгеньевич
В том же году член (Великобритания) доктор Гарри Лоубер, посетив Москву и освидетельствовав девять советских политических инакомыслящих, в том числе и Владимира Борисова, пришёл к выводу об отсутствии у них признаков психических заболеваний, которые требовали бы обязательного лечения на текущий момент или в прошлом. Врубель, Михаил Александрович
Помимо заказных работ, Врубель пытался писать «для себя» картину «Моление о чаше» и испытал при этом серьёзный кризис. Сестре он писал: Рисую и пишу изо всех сил Христа, а между тем, вероятно, оттого, что вдали от семьи, — вся религиозная обрядность, включая и Хр[истово] Воскр[есение], мне даже досадны, до того чужды[1]. Врубель, Михаил Александрович
Мастерские Мамонтова в Абрамцеве и Тенишевой в Талашкине были реализацией в России принципа «искусство и ремесло», сформулированного в кругу У. Морриса. С одной стороны, речь шла о возрождении традиционных русских ремёсел, с другой стороны, машинная фабрикация противоречила программному принципу модерна — уникальности[8]. Характерна и разница в деятельности Амбрамцева и Талашкина, в которых активно работал Врубель, — у Мамонтова основной акцент делался на театральные и архитектурные проекты, использующие все достижения мировой культуры; у Тенишевой же деятельность мастерских ограничивалась сферой быта с опорой на русские национальные традиции[8]. Абрамцевская гончарня сыграла существенную роль в возрождении в России искусства майолики, которая привлекала художника простотой, спонтанностью обобщения формы при грубой фактуре и прихотливости изливов глазури. Керамика позволяла Врубелю свободно экспериментировать с пластическими и живописными возможностями материала, а отсутствие ремесленной выучки с её шаблонами позволяло свободно реализовать фантазии[8]. В Абрамцеве замыслы Врубеля были поддержаны и использованы известным керамистом Петром Ваулиным[8]. Врубель, Михаил Александрович
В 1891 году семейство Мамонтовых отправилось в Италию, причём маршруты строились с учётом специальных интересов абрамцевской гончарной мастерской. Врубель сопровождал главу семейства в качестве консультанта, в результате возник острый конфликт с супругой — Елизаветой Григорьевной — и Мамонтов с художником отбыли в Милан, где тогда училась вокалу младшая сводная сестра Елизавета (Лиля) Врубель[3]. Предполагалось, что зиму художник проведёт в Риме, где должен был исполнить мамонтовский заказ — декорации к «Виндзорским насмешницам» и дизайн нового занавеса Частной оперы. Савва Иванович положил Врубелю ежемесячное жалованье, однако попытка поселить Врубеля в доме Мамонтовых привела к очередному конфликту, и Михаил Александрович поселился у Сведомских[3]. Врубель, Михаил Александрович
Надежда Ивановна Забела-Врубель скончалась 20 июня 1913 года после концерта, ей было 45 лет. Похоронили её рядом с Михаилом Александровичем. За надгробный памятник взялся скульптор Леонид Шервуд, но к 1913 году удалось лишь установить постамент из тёмного гранита. Кладбище Новодевичьего монастыря после революции очень сильно пострадало, было разрушено множество могил. В 1930-х годах в Александро-Невской лавре был организован музей-некрополь, и тогда же с Новодевичьего в Александро-Невскую лавру начали переносить могилы известных людей, но этот процесс так и не завершился. Не состоялся и предполагавшийся перенос праха Михаила Александровича Врубеля[18]. В 2015 году общественностью было инициировано изготовление нового памятника, однако власти Санкт-Петербурга отказали в разрешении на установку[19][20]. Врубель, Михаил Александрович
Творческая сила пережила в нём всё. Человек умирал, разрушался, мастер — продолжал жить. Врубель, Михаил Александрович
В Венецию Врубеля командировали в обществе Самуила Гайдука — молодого украинского художника, который проявил себя, исполняя росписи по эскизам Михаила Александровича. Не обошлось без приключений: по воспоминаниям А. В. Прахова, в Вене при пересадке Врубель «загулял» в обществе петербургского приятеля, а Гайдук, благополучно прибывший в Венецию, прождал его два дня. Жизнь в зимней Венеции была дёшева, и художники сняли на двоих одну студию в центре города на виа Сан-Маурицио. Главным объектом их интереса были церкви заброшенного острова Торчелло[3]. Врубель, Михаил Александрович
Вот отворилась дверь, и вошёл Врубель. Вошёл неверной, тяжёлой походкой, как бы волоча ноги. Правду сказать, я ужаснулся, увидя Врубеля. Это был хилый, больной человек, в грязной измятой рубашке. У него было красноватое лицо; глаза — как у хищной птицы; торчащие волосы вместо бороды. Первое впечатление: сумасшедший! <…> В жизни во всех движениях Врубеля было заметно явное расстройство. Но едва рука Врубеля брала уголь или карандаш, она приобретала необыкновенную уверенность и твёрдость. Линии, проводимые им, были безошибочны. Врубель, Михаил Александрович
Психическое состояние Врубеля непрерывно ухудшалось: появилась постоянная бессонница, день ото дня нарастало возбуждение, художник стал необыкновенно самоуверен и многословен. Неудачная экспозиция «Демона поверженного» в Москве 2 февраля 1902 года за день до закрытия выставки «Группы 36-ти» (художник рассчитывал, что картину купят для Третьяковской галереи), совпала с известиями о самоубийстве А. Риццони в результате некорректной критики на страницах журнала «Мир искусства»[3]. Демон поверженный
Наконец Врубеля в состоянии маниакального возбуждения пришлось госпитализировать в психиатрическую клинику. Художник воображал себя то Христом, то Пушкиным, то собирался стать московским генерал-губернатором, то превращался в государя российского, а то вдруг становился Скобелевым или Фриной. Он слышал хоры голосов, утверждал, что жил в эпоху Ренессанса и расписывал стены в Ватикане в компании с Рафаэлем и Микеланджело.
Врубеля обследовал психиатр В. М. Бехтерев, который первым и обнаружил у художника поражение нервной системы.