Сева Новгородцев: на старом "мерседесе" по древней Европе (ч. 9)
true . Сорренто я хорошо знал с детства. Знал заочно, по песне, которая доносилась из всех репродукторов. С этой песней граждане СССР познакомились вскоре после смерти Сталина, в 1953 году.
На студии имени Горького тогда дублировали и пустили в широкий прокат романтическую комедию "Вернись в Сорренто". В фильме заглавную песню исполнял оперный певец Джино Бэки, на родном итальянском. Потом Эм. Александрова сочинила русский текст: "Как прекрасна даль морская, как влечет она, сверкая…" и началось. Все тенора (а при Сталине почти все, почему-то, пели тенором) наперебой стали ее исполнять. Возможно, в этой мелодии звучала невысказанная мечта советского народа о знойной и ласковой неаполитанской жизни, которую никому и никогда не суждено было увидеть. Так и получалось – советские границы на замке, а тенора просят-умоляют вернуться в Сорренто. В 60-е годы какой-то шутник не выдержал и поместил в польском журнале короткое объявление: "Охотно вернусь в Сорренто". Теперь для меня настало время встречи с детской мечтой. Известно, что занятие это опасное, ибо действительность с мечтой сравниться не может. Разочарование гарантировано. Начнем хотя бы с того, что песня эта вовсе не любовная, и сочиняли ее не для романтического распевания под балконом. История канцоны такая. В сентябре 1902 года премьер-министр Италии Джузеппе Занарделли, был в Сорренто с официальным визитом. Город находился в ужасном состоянии. Стихийно застроенные улицы не соединялись между собой, дома полуразрушены, не было почты, водопровода и, что особенно важно, канализации. Два брата-патриота, музыкант Эрнест Куртис и его брат, художник и поэт Джамбатиста, буквально за несколько часов сочинили песню, разучили ее с музыкантами и исполнили высокому гостю. Понятно, возлюбленным в этой песне премьер-министра Италии никто не называл, но страстный призыв вернуться в Сорренто и насладиться его красотой там, конечно, был. Говорят, песня подействовала, и премьер выделил деньги на реконструкцию. Искусство, господа – это большая сила. Отец и Горький Знал я, что в Сорренто есть роскошная вилла "Иль Сорито" ("Улыбка"). На мемориальной табличке написано "Здесь с 1924 по 1933 год жил и работал великий писатель Союза Советских Социалистических Республик Максим Горький". Вилла "Иль Сорито": здесь жил и работал Горький Табличка это подтверждает Места эти ему были знакомы, еще до революции, "Буревестником" которой он был, с гражданской женой актрисой Андреевой Горький провел семь лет (1906-1913) на острове Капри - кстати, хорошо видном в пяти километрах от берега. С возвращением Горького в СССР у нас связано семейное предание. Мой отец плавал тогда старшим помощником на пароходе "Жан Жорес", осенью 1932 года судно стояло в Неаполе. Срочной телеграммой капитана и отца вызвали в советское посольство. "Мы приезжаем в Рим, — рассказывал отец, — а там торжества, идет парад во главе с Муссолини. Мы спрашиваем, по какому поводу. А нам отвечают: как, вы не знаете? Десятилетие фашизма!" Советский посол Потемкин устроил морякам прием и объяснил, что надо доставить Алексея Максимовича Горького в СССР. Горькому уже предлагали плыть на пассажирском теплоходе первым классом, но он отказался и заявил, что "хочет быть с простым народом". Так и получилось, что выбор пал на "Жан Жорес". Горькому отвели каюту капитана, а в каюте отца разместились сын Горького, Максим Пешков (умер в 1934 г.) и две его внучки, Марфа и Дарья. Были там и бывшая гувернантка, которая по настоянию Алексея Максимовича пошла учиться медицине и к тому моменту стала домашним врачом, а также личный секретарь Крючков, впоследствии расстрелянный. Горький с командой "Жан Жореса". Справа от Горького — капитан, следующий, в фуражке и белом кителе, — отец, ему 28 лет. Советское правительство хотело принять Горького с высокими почестями, у Сталина были на него виды. Поначалу "Жан Жорес" должны были сопровождать эскадренные миноносцы Черноморского флота, но Горький от этого отказался. В Одессе все подготовили к историческому моменту. Причал был оцеплен войсками НКВД, прямо к судну подогнали личный вагон Генриха Ягоды, наркома внутренних дел, для сопровождения семьи Горького в Москву. На причале рабочие делегации с заводов и фабрик со знаменами и транспарантами под звуки духового оркестра приветствовали возвращение на родину знаменитого земляка, задержавшегося в Италии. Но вот смолкли трубы, отзвучали приветственные речи, слово дали Горькому. Тысячи лиц, устремленных на него, затаили дыхание. Какие слова произнесет автор знаменитого "Буревестника"? "Ну что? — донеслось с трибуны. — Пришли пролетарского писателя послушать?" "Ур-р-р-ра-а! — прокатилось по причалу. "Шли бы вы лучше работать!" С этими словами классик со своим сопровождением пошел к вагону главы НКВД, трубы грянули туш. Возвращение состоялось. Жить Горькому оставалось четыре года. Любопытно, что в 1928 и 1929 годах Горький совершал поездки в СССР, но каждый раз возвращался в Италию. Жил по принципу "Вернись в Сорренто". В 1932-м этому принципу изменил. Как это в песне Александра Городницкого "Не возвращайся, Горький, с Капри": Не упускай свою удачу, попав однажды за рубеж, не приглашай вождя на дачу, пирожные его не ешь". Как по команде Вид на Сорренто и Неаполитанский залив Мы поселились в гостинице "Вилла Мария" на Виа Капо, там дорога идет вверх, открываются виды. На отвоеванных у каменных скал площадках гостиницы стоят рядами. Вид на Неаполитанский залив, остров Капри, Везувий, Помпею. Утром все туристы, как по команде, выходят на свои экскурсии, садятся в большие автобусы и сидят, выглядывая в окна. Узкая дорога превращается в многокилометровую пробку. Говорят, москвичи методом адаптации привыкли к такому, научились сохранять спокойствие в неподвижном автомобиле. Я пробки переношу с трудом, предпочитаю двигаться, неважно в каком направлении. Поэтому поехали не туда, куда надо, а куда можно. В противоположную сторону, подальше от достопримечательностей, на мыс Сорренто, куда туристов не возят. Понятно, почему. Там начинается реальная трудовая жизнь, промышленные пейзажи, разбитые дороги. Прощай, Сорренто. Боюсь, в тебя я больше не вернусь. Наш путь лежал в Бари, на другой стороне итальянского сапога.